Проза - Страница 15

В повести «Прощай, Гульсары!» создан мощный эпический фон, ставший еще одной важной приметой творчества Айтматова, использовались мотивы и сюжеты киргизского эпоса Карагул и Коджоджан.

Судьба главного героя, киргизского крестьянина Тананбая, так же типична, как судьбы лучших героев «деревенской прозы». Тананбай принимал участие в коллективизации, не жалея при этом родного брата, затем сам становился жертвой партийных карьеристов. Важную роль в повести играл образ иноходца Гульсары, который сопровождал Тананбая на протяжении долгих лет. Критики отмечали, что образ Гульсары является метафорой сущности человеческой жизни, в которой неизбежно подавление личности, отказ от естественности бытия. Г.Гачев назвал Гульсары характернейшим для Айтматова «двуголовым образом-кентавром» животного и человека 

Яркая и честная проза Чингиза Айтматова (род. в 1928 г.) вот уже более полувека пользуется неизменным успехом у читателей многих поколений.

From the bestselling author of Pompeii comes the first volume in an exciting new trilogy set in ancient Rome – an imaginary biography of Cicero, Rome 's first and greatest politician. Of all the great figures of Roman times, none was more fascinating or attractive than Marcus Cicero. A brilliant lawyer and orator, a famous wit and philosopher, he launched himself at the age of twenty-seven into the violent, treacherous world of Roman politics. Cicero was determined to attain imperium, the supreme power in the state. Beside him at all times in his struggle to reach the top – the office of Consul – was his confidential secretary, Tiro. An accomplished man, Tiro was the inventor of shorthand and the author of numerous books, including a famous life of Cicero, unfortunately lost in the Dark Ages. In Imperium, Robert Harris recreates Tiro's vanished masterpiece, recounting in vivid detail the story of Cicero 's rise to power, from radical young lawyer to first citizen of Rome, competing with men such as Pompey, Caesar, Crassus and Cato. Harris's Cicero is an immensely sympathetic figure. In his introduction to this imaginary memoir, Tato states: “Cicero was unique in the history of the Roman republic in that he pursued supreme power with no resources to help him apart from his own talent… All he had was his voice, and by sheer effort of will, he turned it into the most famous voice in the world.”

Ever since Walter Scott wrote Waverley, the dominant tradition of the historical novel has been one of obsessive realism. Why this should be so is no great mystery. By and large, only novelists who take drug culture as their theme, or perhaps a poverty-stricken upbringing in Ireland, feel under greater pressure to demonstrate the authenticity of their material. This, for historical novelists who do not push their settings too far back in time, can often prove a positive inspiration. Robert Harris, writing about Bletchley Park in his thriller Enigma, was evoking a period when the fashion in English fiction had itself been broadly realist. Not only did this provide him with a ready supply of juicy period detail, it also justified the recycling of it. A genre, after all, is as much a product of its time as anything else. A novel set in 1940s England has every right to be as realist as it likes.

But what about fiction set in the more distant past? We have plenty of literature from the pre-modern era, but it is often of limited value to writers working in the realist tradition. Indeed, in most periods of ancient history, there isn't much of a reality to be realist about. The most surefire solution to this problem, because also the most brutal, is simply to embrace anachronism – what might be termed the Up Pompeii approach. The modern exemplar of this is Lindsey Davis, and her hugely entertaining Falco novels. Flavian Rome may provide the backdrop, but there is never any doubt that Falco himself, for all his togas, is a thoroughly modern private eye. Indeed, since the genre of the detective novel is a modern one, it is hard to imagine what a credibly ancient private eye might be like.

Harris, whose first three novels were set in the 20th century, played things similarly safe when he too moved back in time to Flavian Rome. Pompeii, a thriller about the eruption of Mount Vesuvius, was essentially a blending of Chinatown and any number of disaster movies. As a page-turner, it was predictably gripping; but as a recreation of the 1st century AD it had inevitable limitations. How, after all, was a contemporary genre supposed to offer an authentic vision of a period to which it was profoundly alien? This is a question to which Harris has evidently been giving much thought; and in his new novel, Imperium, he presents us with his solution.

The setting, like that of Pompeii, is classical. A century and a half before the eruption of Vesuvius, the Roman world was administered not by an emperor but as a republic. Rival players competed for the fruits of power: the "imperium" of the title. Since Rome was by this stage the undisputed mistress of the Mediterranean, the potential pickings were mouth-watering. As ambitions turned ever more carnivorous, so politics took on an increasingly lurid and epic hue. Two thousand years on, those who emerged from the power struggle still cast a lengthy shadow over the imagination: Pompey, Crassus, Caesar, Cicero.

Rich material for any writer – but there is a further reason, I suspect, why Harris has chosen the mid-1st century BC as his setting. It is, by a wide margin, the best documented period in ancient history, with what is, for the classicist, a whole wealth of evidence: orations, memoirs, even personal correspondence. Harris, like an excavator restoring a shattered mosaic, uses material native to the Romans whenever he can, fitting the fragments of real speeches and letters into the patterns of his own reconstruction. The result is an experiment as bold as it is unexpected: a novel that draws so scrupulously on the Roman source material that it forgoes much of what are traditionally regarded as the prime features of the thriller. Although there is detective work, there is no detective; although there are twists and turns, there is rarely any artificial ratcheting up of suspense. Instead, Harris trusts to the rhythm of the republic's politics to generate his trademark readability, a rhythm that the Romans themselves enshrined in their literature as something relentlessly exciting: in short, a thriller. Genres ancient and modern have rarely been so skilfully synthesised.

Like I Claudius, a novel that similarly exploited the resources of classical literature, Imperium takes the form of a memoir. Tiro, the shy and bookish slave who writes it, was celebrated in ancient times as the inventor of shorthand: Harris has him transcribing key conversations and speeches with a flawless accuracy, and even, on one occasion, when he is secreted into a conference, serving as a human bug. But that is not the limit of Tiro's value as a literary device, for he was also the slave of the most prolific author in ancient history, the Roman who more than any other reveals himself to us in all his manifold contradictions, his brilliance and his blindness, his ambition and his vulnerability: Marcus Tullius Cicero.

Tiro's master, unlike the aristocrats who customarily secured power in the republic, was a parvenu, with no family tradition of imperium to draw upon, and few other resources save for the spell-binding power of his oratory. It was this that made his rise to the consulship, the supreme office in Rome, all the more extraordinary; and it is the story of this rise that Harris uses to structure his narrative. Cicero, who was as vain as he was insecure, would have been delighted by the result. Once, in a letter to a friend, he anxiously wondered what people would be saying about him in a thousand years' time. To know, more than two millennia after his death, that he is the hero of such a gripping and accomplished novel must be giving his shade the most exquisite delight.

Об авторе

АКИМОВ ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ родился в 1937 году в Киеве. Учился в Киевском институте инженеров водного хозяйства, работал в республиканских и центральных газетах и журналах.

Много ездит по стране в качестве журналиста. Первая книга художественной прозы И. Акимова «И стены пахнут солнцем» (повесть и рассказы) вышла в 1963 году в издательстве ЦК ЛКСМУ «Молодь». С 1965 года выступает в печати в соавторстве с В. Карпеко. Ими написаны повести о советских разведчиках – «Осечка» и «Неоконченное дело». По одной из них («Осечка») был поставлен телевизионный фильм.

И. Акимов – активный автор журнала «Сельская молодежь». Приключенческая повесть «Баллада об ушедших на задание», публикуемая в настоящем томе, впервые увидела свет на страницах «Сельской молодежи» в 1968 году. Вскоре писатель создает новое произведение – «Дот», напечатанное в четвертом томе приложения «Подвиг» за 1970 год под названием «Легенда о малом гарнизоне». В этой повести нашли отражение героизм и мужество советского солдата в самый трудный – начальный период Отечественной войны, обусловленный всей тяжестью и внезапностью вражеского удара.

Над «Балладой об ушедших на задание» И. Акимов не оставлял работы и после опубликования повести в журнале. Вновь написаны целые главы, характеры многих героев углублены, некоторые эпизоды насыщены новыми подробностями.

И. Акимов принадлежит к поколению молодых писателей, войны не увидевших, а пишущих о войне так, как они ее представляют по имеющимся архивным и другим материалам. Тем не менее примечательна достоверность, которою веет от событий, описываемых в его произведениях. В ходе этих событий раскрываются лучшие черты, наследуемые и нынешним поколением молодежи от участников великой битвы за свободу и независимость нашей Родины. Это прежде всего смелость, находчивость, взаимовыручка и готовность к самопожертвованию во имя выполнения боевого задания. Творческая манера И. Акимова отмечена лиричностью повествования, динамичностью сюжета, романтической приподнятостью.

Р. Виновен

Роман «Чаттертон» (1987) тоже отсылает нас к биографиям реальных лиц – поэта-самоубийцы XVIII века Томаса Чаттертона, поэта викторианской эпохи Джорджа Мередита, причем линии их жизни переплетаются с вымышленной сюжетной линией Чарльза Вичвуда, поэта наших дней.

Акройд проецирует на три разные эпохи историю непризнанного и одинокого поэтического таланта, заставляя переплетаться судьбы своих персонажей, то и дело уснащая текст детективными поисками. Прежде всего, это погоня за утраченной стариной, но лейтмотивом этих поисков служит и постоянный вопрос: что есть реальность и вымысел, что есть истинное и ложное? В связи с этим часто всплывает тема плагиата в искусстве и тема фальсификации, т. е. «плагиата наоборот», когда художник приписывает собственное творение чужому гению. Возможно, не каждый согласится с теми выводами, которые делают герои романа.

Как этого и требует жанр псевдодетектива, читательские ожидания под конец обманываются, и всю книгу приходится переосмысливать заново, – но именно этого, должно быть, и добивался автор, явно избегающий окончательной расстановки точек над «i» и предлагающий каждому самостоятельно решать, где лежит истина…

«Дом доктора Ди» – роман, в котором причудливо переплелись реальность и вымысел, история и современность. 29-летний Мэтью наследует старинный дом, и замечает, что нечто странное происходит в нем... Он узнает, что некогда дом принадлежал знаменитому алхимику и чернокнижнику XVI века – доктору Джону Ди... Всю жизнь тот мечтал создать гомункулуса – и даже составил рецепт. Рецепт этот, известный как «Рецепт доктора Ди» , Питер Акройд приводит в своей книге. Но избавим читателей от подробностей – лишь те, что сильны духом, осилят путь знания до конца...

Образ центрального героя, средневекового ученого и мистика, знатока оккультных наук доктора Ди, воссоздан автором на основе действительных документов и расцвечен его богатой фантазией. Блестяще реконструированная атмосфера эпохи придает книге неповторимый колорит.

Книга представляет собой апокриф предсмертного дневника Оскара Уайльда. С исключительным блеском переданы в ней не только взгляды Уайльда, но и сам характер мышления писателя. В Англии роман удостоен премии Сомерсета Моэма.