Современная проза - Страница 177

Илья Стогоff, автор нескольких культовых романов, обратился к малому жанру и написал книгу рассказов. Лирический герой Стогоffа взрослеет, переоценивает ценности, отстраняется от поколения «птючей». Благодаря уже только одной, столь неожиданной для читателя, «смене вех», произведенной автором, эта книга обречена на успех.

Более дурацкого занятия, чем болтаться по клубам, человечество не изобрело за все семь с половиной тысяч лет, проведенных им вне Эдемского сада.

Впрочем, это я сейчас такой умный.

А было время…

В середине 90-х я отправлялся «клубить» ежевечерне. Каждое утро я был похмелен и разбит. За это время от меня два раза уходила жена. В клубах я оставил столько денег, что их хватило бы на покупку громадного внедорожника.

В этой книге я расскажу вам о том, какие бывают клубы, пабы, дансинги, бирштюбе и рестораны. О том, в какие игры не стоит играть и какие блюда не стоит заказывать.

Мы поговорим о музыке, девушках и наркотиках.

Может быть, на деньги от продажи этой книги я все-таки куплю себе джип.

Книга «Таблоид» имеет подзаголовок — «Учебник желтой журналистики». Если после прочтения этого «учебника» вы и не начнете писать статьи для русского «глянца», то многое на этой далеко не самой чистой кухне станет для вас по крайней мере понятным. Как делаются сенсации? Из чего готовятся «утки»? Ответ — под этой обложкой.

Знаменитая книга Ноэль Стритфилд рассказывает о жизни троих детей, которые потеряли во время землетрясения своих родителей и были вынуждены переехать в Англию к нелюбимому дяде.

Несмотря на большие трудности, мальчики Франческо и Гасси помогают своей младшей сестре Анне осуществить ее мечту – стать балериной.

Долго я не могла заснуть, как всегда со мной бывало от избытка впечатлений. Но и заснув, я видела одно и то же: несется по шоссе серая «Волга», хохочут, поют сидящие в ней люди, полощется на ветру газета с сановными портретами. Хрущика сняли. Брежнев вместо него.

Я и сейчас слышу: «Понимаете, есть штамп, что человек перед смертью, вроде бы, видит всю свою жизнь и имеет возможность подбить итог и понять, как он жил — был человеком или нет. Такая предсмертная математика… А если человек впал в маразм, или у него Альцхаймер, или он, вообще, в коме? Так и уходить, не оценив себя в последний раз? Поэтому я решила, что, раз уж выпал такой длинный досуг, подобью сальдо заранее, пока еще в своем уме. Вас мне бог послал, чтобы Вы мне помогли это сделать. Раз бог помогает, значит жила правильно? Ну, хорошо, а вдруг это — черт? Не отказывайте мне, прошу Вас, Вы сумеете это написать. А вдруг и Вам такая услуга понадобится, со временем? Вот Вам-то Боженька и поможет тогда: точно кого-нибудь пришлет или даст силы сделать это самостоятельно. Договорились?» Конечно, мы договорились. Да и кто мог бы отказать? Я — нет. И вот: пишу эту повесть, которую я решила назвать МАТЕМАТИЧЕСКИЕ ДОСУГИ.

С нею не любят общаться — слишком уж это утомительно. То и дело она что-то поправляет на себе, одергивает, расправляет. Приглаживает волосы, тревожно глядя в глаза собеседнику — это тоже не все переносят. Что за манера — смотреть прямо в глаза, словно в поисках страха или скуки, или неискренности?! Смотрит она при этом искательным взглядом, словно упрашивает о чем-то, молит, но о чем ее мольба, непонятно, да и некогда разбираться. Какие мольбы, о чем вы?! Жизнь несется, скачет, до умоляющих ли взглядов — пусть даже и думаешь о себе потом как о колоде бесчувственной, это быстро проходит, а вот беспокойство которое селит в тебе этот жалкий умоляющий взгляд, это постоянное одергивание и оглаживание одежды, постоянные поиски — неосознанные, разумеется, но все равно раздражающие — зеркала, темного стекла, любой отражающей поверхности, в которой можно было бы увидеть себя и убедиться, что все в порядке, какой-то нарциссизм наоборот — все это безумно утомляет надолго и надолго вселяет тревогу и желание смыться, уйти поскорее и поскорее забыть этот ищущий взгляд, этот торопливый захлебывающийся голос: она знает, что с нею не любят разговаривать, черт возьми, она совсем не глупа при этом своем поведении, она даже знает причину такой нелюбви к ней, но ей, словно все равно, лишь бы только удалось рассказать как можно больше, пока попавшийся и томящийся собеседник еще не ушел, еще стоит здесь, перед нею, озирается тоскливо по сторонам, переминается с ноги на ногу и мямлит что-то вроде «да что вы говорите» и « поразительно». Тяжелое зрелище и тяжелое впечатление.