Поэзия и драматургия - Страница 157

Мне опять приснился сон. Это уже не первый раз, когда я вижу его. И каждый раз он является и разрывает мне душу. За все время я успела влюбиться в него. Но это невозможно скажете вы? Возможно, будет вам ответ. Сейчас зима. Ветер носит миллионы снежинок за окном, не давая выбраться на улицу и вдохнуть свежего морозного воздуха. А мне так хочется выбраться и вздохнуть его, что б можно было прочистить свой мозг от этого удушливого чувства одиночества.

Мне говорят, что я пишу мрачно. Возможно. Скорее всего. Просто я пытаюсь смотреть на все реально. Не обманывать себя. Не обманывать других. Это сложно. Сложно оставаться человеком. Но я пытаюсь. Работаю над собой. И ты не опускай руки. Легко быть мудаком. Будь человеком.

Новая книга стихотворений Кирилла Ковальджи отличается большим разнообразием: тут и философская лирика, и любовная, и гражданская. Москва и Молдавия, Европа и Африка — отсветы разных дорог преломляются в новых стихах поэта. Сонеты перемежаются верлибрами, крупные стихотворения — миниатюрами из цикла «Зёрна». Читатель продолжит знакомство с своеобразным поэтическим миром Кирилла Ковальджи, автора многих сборников стихотворений, романа «Лиманские истории», повести «Пять точек на карте», рассказов, статей о молодой поэзии.

На чуть покатой мраморной плите они спят грудами — вон те на смугловатой зелени, постеленной на мокрый камень, а эти в мелких кузовах плетеных, ставших темными от влаги. Покрыта серебристой чешуей, одна из рыбин снизу вверх горбато выгнулась, как рукоять меча в гербе, и серебро на ней мерцает в напряженном блеске. Покрыта серебристой чешуей, другая сверху, где прочие лежат наискосок, как серебро седое, с испода черненое в чекане, в страхе открывает рот, и кажется, что жаждет вырваться из груды. А стоит только раз увидеть этот зев, как обнаружится у той, что бьется суетливо, еще один, исторгший жалобу. (Поскольку рот, откуда звук исходит, пребывает в немоте, названье «жалобы» возможно здесь как символ…) И вот, пожалуй в результате размышленья, находим мы глаза. Они плоски, они лежат с боков, как будто скрыты под стекляшкой круглой, глаза, где мчались образы, омытые водой, покуда были зрячи. С тех пор они не изменились — в них такая же тупая безучастность: волне их взгляд известен. Такое ж снулое и плоское вращенье вхолостую, как у вагонных фонарей при свете дня. Но, противостоя волнению стихии плотной, они бросали верно и легко, рисунок за рисунком, намек и перемену на дно сознания, неведомого нам. Уверенно и молча неслись они, приняв однажды твердое решенье, запрятанное вглубь. Уверенно и молча каждый день они, бегущей тенью скрыты, боролись против струй, зажавших их в тиски. Но вот теперь они извлечены из долгих прядей созерцанья своего — лежащие плашмя, они иному миру недоступны. Покрытый черной влагою зрачок объят кольцом, похожим на дымчатое золото фольги. И страшно, словно при укусе резком, узреть непроницаемость тех глаз — и вдруг почудится, что ты стоишь перед сплошным металлом и камнями, увиденными как бы на столе. И все, что выгнуто, глядится как железо, и груда отливающих, как сталь, шилообразных рыб лежит безжизненно и грузно, как груда инструментов, а рядом с ними те, что отшлифованы и смотрятся как камни. Они лежат все тут же, один возле другого: округлые и гладкие агаты в коричневых, белесых и золотых прожилках, бело-румяный мрамор полосами, куски нефрита с огранкою овальной, частично обработанный топаз, горный хрусталь с шипами аметиста, опалы из медузы. Еще на них тончайший слой оставшейся воды, их отрезающий от тех лучей, которым они чужды, они как запертый ларец, который бесполезно было бы пытаться вскрыть.